Мэри Валериано: «Растения и другие революции» – Специальная премия Slow Food в конкурсе Lingua Madre

Мэри Валериано пускает свои корни рядом с корнями растений маниоки в безмолвном ритуале освобождения, больше не сжимаясь, чтобы просто существовать.

Рассказ Мэри Валериано «Растения и другие революции» удостоился Специальной премии Slow Food – Terra Madre на XXI Национальном литературном конкурсе Lingua Madre. Этот постоянный проект региона Пьемонт и Международного книжного салона в Турине, задуманный в 2005 году Даниэлой Финокки, адресован женщинам-мигранткам, их дочерям и всем, кто чувствует свою принадлежность к множеству культур.

Вот как звучит обоснование премии:

«Корни характеризуют растения, прикрепляют их к земле, откуда они черпают питание. Пространство и свет позволяют растениям расти, строить свою идентичность, проявлять свою красоту. Если верно, что мы – природа, как утверждает Slow Food, то и женщины, и мужчины имеют возможность быть полноценными в этом мире только тогда, когда они живут в отношениях, которые их питают, когда у них есть возможность занимать свое собственное пространство, не чувствуя себя стесненными, быть увиденными и услышанными такими, какие они есть на самом деле. В этом контексте, как рассказывает автор, возвращение – пространства, голоса и жизни – это настоящая революция, зеленая и человеческая».

Растения и другие революции

Быстро ходить летом по Флоренции – задача, от которой вспотеешь семь рубах (а, возможно, и восьмую). Я шла быстро, как умеют только флорентийцы, привыкшие к красоте своего города, пересекая улицы, не обращая особого внимания на окружающий меня Ренессанс. Я обогнула группу отвлеченных туристов, в то время как в моей голове вертелся вопрос: действительно ли я хочу продолжать быть культурным посредником?

Для темнокожей женщины работать в этой сфере — все равно что сражаться с драконами с помощью духовых трубок. На мне висит груз множества ярлыков: иммигрантка, полемистка, активистка, придирчивая, сложная женщина. Достаточно небольшой оплошности, и ты становишься «той сумасшедшей, которой нельзя ошибаться». Для некоторых я уже ею стала.

Я шла знакомиться с новым местом для культурного посредничества: Ботанический сад, который только что вошел в круг проектов по социальной интеграции мигрантов. И, подходя ко входу, я снова почувствовала знакомую боль в животе: будет ли это еще одно пространство, где рождаются обычные дискуссии, где у тебя есть голос только если ты изображаешь того иммигранта, каким тебя хотят видеть? Того, кто полезен для уже заранее установленных нарративов? В жизни ко всему привыкаешь: к еще одному жаркому лету, к еще одному музейному проекту, к молчанию. Привыкаешь. Становишься уступчивым. И, почти не замечая этого, даже перестаешь думать. Я привыкла ко многим вещам, но не к тому, чтобы замолчать. И тем более не к тому, чтобы попасть в стереотипную ловушку «злой чернокожей женщины». Для темнокожей женщины, которая думает, говорит и не просит разрешения на существование, этот ярлык приходит вовремя и прилипает крепко, как промышленный суперклей: однажды приклеившись, попробуй его оторвать.

[…]

Внезапно Джулия сказала: «А ты знаешь, что у нас в оранжерее есть бразильское растение? Растение маниоки!»

В тот момент, когда я услышала «маниока», все вокруг меня исчезло. Кажется, я даже перестала дышать на пару секунд. «Правда?!»

Мне казалось фантастикой, что во Флоренции могла быть маниока. Джулия маняще улыбнулась: «Да. Пойдем к ней».

Я следовала за ее быстрыми шагами, уже предвкушая волнение этой важной встречи. Мы вошли в оранжерею: старинная лимонадница, превращенная в тропическую гостиную, с высокими растениями с листьями, широкими, как веера, влажными ароматами и цветами, которые, казалось, заключили тайный договор с солнцем. В нижней части стен тянулись железные трубы, подключенные к отоплению: система, которая поддерживает жизнь нежных созданий, когда флорентийская зима решает показать свой суровый характер. Мы прошли мимо великолепных банановых растений, ласкаемых светом, проникающим сквозь большие окна.

Джулия двигалась с гордым видом знающей, куда идти; я шла за ней, уже представляя, как мои пальцы касаются листьев маниоки. Для нас, бразильцев, маниока – это не просто красивое растение со съедобным клубнем: это вкус и аромат дома. В своем воображении я вернулась во двор моего детства в Бразилии: обильные урожаи, клубни, выглядывающие из земли, как сокровища, вкус вареной маниоки на завтрак, аромат поджаренной муки с рисом и бобами, пирогов и печенья, приготовленных из крахмала. Из маниоки рождается целый мир деликатесов, каждый из которых достоин слова «саудаде» (ностальгия). Джулия остановилась и с гордостью человека, который вот-вот раскроет Святой Грааль ботаники, указала на полку перед окном: три небольших растения, плотно стоящих в маленьких терракотовых горшках. «У нас их целых три! Здесь каждый вид выращивается в трех экземплярах», – сказала она с сияющей улыбкой, пока я, не веря своим глазам, оценивала степень своего разочарования. С широко раскрытыми глазами я смотрела на эти хилые существа в слишком маленьких горшках, с тонкими стеблями, которые едва удерживали листья, лишь отдаленно напоминавшие (если очень постараться) листья маниоки. Как далекий кузен, которого видишь только на свадьбах и который даже не здоровается. Контраст между тем, что я знала, и тем, что видела, ошеломил меня.

«Это… маниока?» — спросила я, в то время как моя бразильская идентичность отступила на шаг назад, огорченная и немного опустошенная.

Это и есть эффект интеграции? Иногда я чувствую себя настолько интегрированной… что мне хочется дезинтегрироваться.

«Да, это она», — ответила Джулия своим приятным, веселым голосом.

Я не знала, сомневаться ли в своей ясности ума или в самой своей бразильскости. Возможно ли, что столько лет, прожитых в Италии, изменили меня до такой степени, что я перестала узнавать такое важное растение? Боже мой! Смилуйся над эмигранткой в полном кризисе идентичности. Клянусь, я молилась. Эти растения совсем нехорошо несли свою бразильскость! Правда в том, что я не узнавала их, потому что они были уже не просто «растениями маниоки», а существами в режиме выживания, лишенными своей сущности, слишком занятыми тем, чтобы не умереть, чтобы позволить себе роскошь соответствовать моим ожиданиям.

Как я их понимала. Они жили вдали от своей родины, уменьшенные в тесных пространствах. Корни, сдавленные в маленьких горшках, неспособные породить те клубни, которые кормили целые народы в Америке задолго до того, как европейцы принесли в мир глобализацию зерна. Видеть их такими, заключенными, было мне грустно. Тела, у которых не было возможности стать тем, чем они могли бы быть. История, которую я слишком хорошо знаю.

Растения в слишком маленьких горшках выживают. Люди тоже. Но выживание, когда оно становится нормой, — это изящная форма насилия. Существование нельзя приручать или сжимать, чтобы оно было приемлемым. Я чувствовала их корни, как свои собственные. Я думала о бесчисленных случаях, когда я уменьшалась, чтобы приспособиться к заранее определенным пространствам, к тому же в стране, где я не родилась. Я думала о случаях, когда я рисковала задохнуться в ролях, которых от меня ожидали, чтобы угодить тем, кто никогда не бывает удовлетворен. Я думала о женщинах, которые просто сопротивляются. Которые продолжают жить, не позволяя себе революционной роскоши полного расцвета. И почему я часто оказываюсь в слишком тесных горшках? Да: я отождествила себя с этими растениями.

«Что ты думаешь о маниоке?» Джулия смотрела на меня с искренним ожиданием.

И я, с комком в горле, величиной со все мое миграционное досье, не знала, замолчать эти чувства или выпустить их, как непослушные корни, ломающие горшок. Может быть, это банально, но вопрос меня поразил: а что, если я, в отличие от этих растений, все еще могу следовать своей сущности?

Я могла бы говорить за них… могла бы говорить за нас.

Все это время в моей голове громко звенел красный сигнал тревоги: «Осторожно, Мэри, не говори слишком много, не будь слишком». Вечное предупреждение. И именно в этот момент ко мне пришла простая, ясная мысль, одна из тех, что не просят разрешения на существование. «За всю свою жизнь я никогда не видела такой атрофированной маниоки!» — воскликнула я со всем разочарованием, которое было у меня в теле.

Фраза прозвучала честно, неприрученно, и ее произнесение словно спасло меня от удушья. Я не стала себя цензурировать. Я не смягчила тон, чтобы казаться менее «интенсивной», менее «чересчур», менее самой собой. Мне показалось, что я мельком уловила несколько дежурных улыбок. Ах, да. Я забыла, что мы были не одни: помимо меня, растений и Джулии, были и другие глаза. Глаза, готовые каталогизировать, навешивать ярлыки, как в этнографическом музее: без класса, злая, чрезмерная, слишком эмоциональная, слишком напористая, слишком всякая. Комок в горле появился вовремя, вместе с тем знакомым ощущением: тяжесть взглядов, которые измеряют тебя, чтобы понять, насколько нужно уменьшиться, чтобы стать «подходящей» для предоставленного пространства. Черт… Возможно, я усложню кому-то день, вероятно, себе самой. Я повернулась к Джулии и, с полуулыбкой, пропитанной той вежливой дерзостью, на которую способны только женщины, тренированные в социальном выживании, добавила: «Этим растениям нужно пространство. Как и всем нам».

Раз уж я начала, то разразилась страстной защитой маниоки. Я была потоком слов, который несся стремительно. Я чувствовала себя поборницей маниоки, готовой объяснить каждому лучшие способы ее выращивания. Я показывала фотографии и видео, рассказывала о плантациях в Бразилии: толстых корнях, мягкой земле, которая их принимает, о том, как растение разрастается, когда находит пространство, и о его нынешнем значении в мире его клубня. Вот! Если бы это был момент притвориться «милой»… Ну, он совершенно вышел из-под контроля. Я не искала ничьего одобрения. Потому что иногда нас спасают не открывающиеся двери, а мужество, которое у нас остается. Я хорошо знала, что кто-то усердно работал, чтобы сохранить эти экземпляры, которые, вероятно, были единственными во всей Тоскане. Возможно, это будет последний раз, когда меня пригласят сюда… но теперь это было сделано. Но Джулия даже бровью не повела. Наоборот, она слушала меня с удивлением и интересом, без дискомфорта, не перебивая. Моя болтовня, казалось, разжигала ее любопытство хранительницы плодородного знания. Выбор дать пространство — это не нейтральный жест. Это политический выбор.

Об авторе

Мэри Валериано родилась в Бразилии в 1968 году и живет в Италии более тридцати лет. Долгое время работала поваром, а с 2019 года является культурным посредником. Страсть, которую она вкладывала в приготовление еды, теперь направлена на создание неевропоцентричных нарративов об историческом и культурном наследии Флоренции, ее нынешнего города проживания. Она любит выявлять новые и необходимые перспективы в отношении идентичности и принадлежности; пишет, чтобы освещать скрытые истории. Ее рассказ «Хлеб насущный. Компас в землю обетованную» опубликован в антологии «Lingua Madre Duemilaventicinque. Рассказы женщин, больше не чужих в Италии» (Edizioni Seb27).